Евгений Водолазкин: Мой детектив — это не трактат о душе

Новый роман Евгения Водолазкина, известного по произведениям «Лавр» и «Авиатор», под названием «Последнее дело майора Чистова», стремительно завоевал популярность, установив рекорды продаж всего через две недели после публикации. В беседе с журналистами писатель рассказал о своем выборе непривычного жанра, этических вопросах, затрагиваемых в книге, и размышлениях о жизни за пределами смерти.

— Евгений Германович, ваша издатель Елена Шубина высказала мнение, что невероятный интерес к новому роману объясняется прежде всего его жанром. Что побудило вас обратиться к детективу?

— Детективный жанр скрывает в себе тайное влечение для каждого. Это сфера, где добро однозначно одерживает верх над злом: преступник всегда найден и, по меньшей мере, задержан... На самом деле, в остросюжетной литературе нас больше всего увлекает ее моральная составляющая, а не сам факт поимки злодея, как, например, в культовом сериале «Коломбо», где личность убийцы известна с самого начала. Мой персонаж, майор Чистов, расследующий убийство нейрофизиолога Литвина на Бармалеевой улице, посвятил сыску многие годы и на протяжении всего этого времени задавался вопросом: почему люди сосредоточены на поиске тела, а не души? Ключевая тема этого романа, как и многих моих предыдущих книг, все же сводится к осмыслению существования и, если угодно, небытия. Меня, подобно майору, волновала загадка: куда исчезает душа после смерти?

— Удалось ли найти ответ на этот вопрос?

— В данном аспекте я опираюсь на предания и традиционные взгляды. Считается, например, что первые трое суток душа пребывает на земле, в местах, связанных с жизнью человека, или там, где он мечтал оказаться. Во второй части книги действуют души героев, погибших в автокатастрофе. Они собираются в Комарово, посещают могилу Ахматовой и даже отправляются в Париж. Это своего рода инерция земного бытия. Согласно святителю Луке Крымскому, низшая часть души связана с повседневностью, но это не вся душа. Существует и высшая часть — дух, стремящийся к небесам. Начиная этот роман, я меньше всего преследовал цель создать философский трактат о душе, хотя, изучая древнерусскую литературу, я прочел множество средневековых текстов о посмертной судьбе. В них были различные концепции: например, эсхатологические описания прохождения души через испытания или назидательные истории о загробном мире. В одном из таких сюжетов человек исповедовался, затем совершил грех блуда и вскоре умер. Его несли два ангела. Один ангел перечислял его грехи, а другой каждый раз находил доброе дело, которое аннулировало грех. В итоге счет был 50 на 50, но оставался последний грех — прелюбодеяние... Тем не менее, этому человеку удалось спастись, и ему было позволено на несколько дней вернуться на землю, чтобы поведать о произошедшем. Средневековье изобилует такими историями. Некоторые из них могут показаться наивными. Как бы то ни было, вопрос посмертной жизни души был исключительно важен. Это мы в наше время стараемся изгнать смерть из жизни, но на самом деле она неизменно присутствует...

— В романе «Последнее дело майора Чистова» присутствует много иронии и даже элементов постмодернистской игры. Одни лишь имена и названия чего стоят — Бармалеева улица, Ведерников, Болек, Прохлада, Спадерников, искусственный интеллект Иван Иваныч.

— Что касается топонимов, то здесь я ничего не выдумывал: Бармалеева улица действительно существует в Санкт-Петербурге, всего в десяти минутах ходьбы от моего дома. Относительно имен — здесь я советуюсь с супругой. Спрашиваю: «Как думаешь, майор Чистов звучит?» Она отвечает: «Конечно. Если майор, то Чистов». Почти половина советских детективов носила подобные названия, и советский детектив, разумеется, служил лишь своеобразным предтекстом. Фамилия Ведерников — длинная, благозвучная. А Прохлада — это удачная находка. Это слово закрепилось в русской книжности еще со времен Средневековья: один из медицинских трудов XVII века назывался «Прохладный вертоград». Литература ведь в каком-то смысле лекарство, или, на худой конец, анестезия. Поэтому я решил, что водителю литературной студии такая фамилия вполне подходит.

— Некоторые усмотрели в образе графомана лейтенанта Ведерникова пародию на современные курсы писательского мастерства.

— Хочу подчеркнуть: у меня нет никакой иронии по отношению к писательским студиям или школам креативного письма — я сам читал там лекции и признаю их значительную пользу. Филипп Семенович Прохлада — это мой своего рода предупреждающий ответ определенной категории критиков с их упрощенными представлениями о том, что значит «писать литературно». В конце концов, не всем обязательно писать в стиле Мамина-Сибиряка. Что касается речи лейтенанта Ведерникова, то это послание тем, кто путает автора и повествователя. Кстати, выдающийся писатель Джулиан Барнс как-то заметил, что такой критик, подходя к картине со слоном, надменно скажет: «В качестве слона это еще терпимо, но как землеройка — совершенно неубедительно».

— Вы как-то сказали, что для вечности не существует слова «пока». Как эта идея раскрывается в данном романе?

— Все обретет вечность после Страшного суда, и каждому будет отведено свое место. Однако есть несколько важных обстоятельств. Сказано, что человек воскреснет в теле, но в каком возрасте — в 20, 30 или 50 лет? Это неясно. Об этом размышлял Дмитрий Сергеевич Лихачев. Он считал, что возраст не имеет значения: человек будет воскрешен во всех возрастах одновременно. С нашей земной оптикой, с нашей геометрией это кажется непостижимым. В целом, это такие материи, где я не могу считать себя экспертом, да и вряд ли в общепринятом смысле такие эксперты существуют. Но есть вещи, в которые я верю. Я верю, что люди, испытывающие взаимную любовь, — воссоединятся. А те, кто не любит, — не воссоединятся. Потому что в этом нет смысла? Я полагаю, что каждый получает по своей вере. Эту веру я и отражаю в каждом своем романе. Мне кажется, это очевидно.