Часто бывает в преддверии 9 Мая, что прошлое, пришедшее из глубины веков, словно тихо стучится в дверь, разделяющую эпохи, шепча: «Вспомните меня…».
Подобное произошло и в этот раз. И лишь от вас, уважаемые читатели, зависит, получит ли отклик это удивительное послание.
Эта история дошла до меня через несколько рук: сначала позвонила бывшая коллега, которой рассказал знакомый поисковик, а ему — кто-то другой… Было известно только, что некая женщина разыскивает родных павшего воина, так как совершенно случайно к ней попала его тетрадь, содержащая стихи и письма. Я решила связаться с ней.
Несколько лет назад Жанна Новикова получила от своего бывшего соседа по даче старую тетрадь с обложкой из коленкора. Сосед обнаружил ее среди обломков некого старого строения, даже не помня, где именно. Сам он не мог объяснить, почему взял ее и не выбросил. Тетрадь пролежала у него дома несколько лет, прежде чем он передал ее Жанне. Исписанные чернилами страницы прекрасно сохранились, лишь немного пожелтев. Вместе с тетрадью была и маленькая записная книжка с контактами. Все эти предметы принадлежали Юрию Борисову – молодому человеку, отдавшему жизнь на войне. Жанна тоже не сразу обратила внимание на находку. Но однажды, открыв тетрадь, она полностью погрузилась в историю Юрия Борисова.
К сожалению, попытки Жанны получить информацию из архивов оказались безуспешными, так как ответы предоставляются исключительно прямым родственникам. Тогда она принялась самостоятельно изучать письма. Она обнаружила старую публикацию о Юре, написанную Ириной Кошелевой, где та делилась теплыми воспоминаниями о своем погибшем на фронте друге юности. В своих мемуарах Кошелева описывала это как «скромную попытку сохранить память ещё об одном молодом человеке, павшем на войне, бросить вызов забвению и побудить других беречь то „бумажное“ наследие, что осталось от них». По воспоминаниям Ирины, после окончания десятого класса Юра поступил на исторический факультет педагогического института, однако к 1940 году, из-за напряженной международной ситуации, студентов первых курсов начали призывать в армию. Так Юра оказался в одной из воинских частей под Ленинградом.
Эта публикация была наполнена глубокой грустью: Юра регулярно отправлял Ирине письма с фронта, присылая также свои стихи – некоторые из них были почти наивными, другие же отличались заметной глубиной. О своей армейской службе он писал мало; их переписка в основном касалась литературы и поэзии. Он мечтал снова приехать в Москву, посетить Камерный театр, чтобы посмотреть «Адриенну Лекуврер», и жаловался на хронический недосып… В конце уже военного лета 1941 года он всё же добрался до столицы, навестил Ирину (тогда ещё Тарасову), предстал перед ней «повзрослевшим, подтянутым, стройным, красивым и очень энергичным». На следующее утро он уже отбывал на фронт, откуда, как предупредил Ирину, писать не собирался – «там будет не до этого». Его не посылали, «он сам отправлялся туда, где, по его мнению, было его место, где он должен был не просто присутствовать, но и активно участвовать в разворачивающихся событиях», — свидетельствовала Ирина Кошелева. Она была уверена, что осенью 1941 года он пропал без вести. «Нам так и не удалось узнать, где именно погиб Юра…», — завершала свои воспоминания Ирина.
Однако Жанна, внимательно изучив все письма, поняла: здесь кроется ошибка. Ведь в тетради были послания Юры, датированные 1944 годом… Это побудило её продолжить свои поиски.
«…За прошедший месяц [...] произошло множество событий: я успел пройти стажировку, пожить в жуткой финской глуши, куда даже почта не доходит, и успел истосковаться, созерцая прекрасную северную осень, но не имея возможности отойти от базы даже на полкилометра… Самое важное — я наблюдал за туманами, в которых исчезали горы, сосны, овраги… Какая осень! Вот что пришло мне в голову, когда я смотрел на туманы, сосны и прочее, что делает жизнь одновременно грустной и чистой, нежной и суровой… [...] Я люблю этот север. Он мне дороже всех отблесков Чёрного моря, магнолий, винограда и прочего… Несколько дней я был опьянён севером. Он словно обнимает душу своими большими, прохладными лапами, и всё становится сразу яснее и проще… Только не для меня в моём нынешнем положении. Теперь я не внимаю властному зову дикой свободы. Я солдат. Но я вернусь. Вы ещё меня увидите… На дней двадцать я погружусь в леса, поля, болота, к чёрту на кулички… Сейчас я снова в части. Сдаю экзамены на младшего командира. А куда потом… Хоть в Финляндию, хоть в Армению, хоть в Антарктиду. Я, по сути, «пустился по течению», — 15-16 СЕНТЯБРЯ 1940 ГОДА.
Интересно отметить, что в записной книжке Юры – я могу это подтвердить – встречается немало фамилий известных личностей. Например, Кирилл Молчанов, проживавший на улице Горького (теперь это Тверская). Несомненно, это тот самый человек, который впоследствии прославится как композитор, будущий руководитель Большого театра, отец Владимира Молчанова, известного по программе «До и после полуночи». Или другая запись – Ирина Тарсанова (Зубовский проезд, 1). Ей суждено было стать редактором сценарного отдела «Ленфильма» и супругой выдающегося поэта Михаила Дудина… А вот ещё одна запись: «И. Миклашевский». В дальнейших письмах он упоминается как Игорь. Неужели это тот самый разведчик и боксёр Миклашевский, которому приписывалась миссия по устранению Гитлера?!
— Кроме того, в книжке Борисова фигурирует некий Артур Штофф. Они, кстати, впоследствии служили вместе, и Юрий упоминает его в своих посланиях, — делится Жанна Витальевна, пока мы совместно изучаем тетради. — Он стал известным изобретателем. Имя это довольно редкое, и мне удалось найти в интернете информацию о том, что он разработал нечто похожее на ускоритель пуль…
Моя увлечённая собеседница проделала огромную работу. Например, она тщательно изучила необычные таблицы в тетради: Юрий записывал имена своих близких по вертикали, а по горизонтали напротив них проставлял какие-то числовые значения.
— Вероятно, таким образом он распределял полученные на фронте деньги между своими родными… Также, благодаря фрагментарным сведениям, которые Жанна кропотливо собирала, удалось выяснить, что до войны мать Юры с отчимом проживали на Манежной площади, в одном из двух жилых домов под номером 5, а сам Юрий жил у своих дедушки и бабушки по адресу: Садовая-Кудринская, 1.
— А знаете, что интересно? — замечает Жанна, перелистывая страницы. — В таких зданиях обычные граждане проживать не могли. Их выселили оттуда уже во время войны, когда возникла необходимость маскировать Кремль декорациями. Отец Юры, согласно записной книжке, жил на улице Фрунзе. Похоже, он ушёл из семьи, женившись повторно, и Юрий практически не упоминает его, лишь изредка иронизируя по поводу «борисовских черт характера».
Маму же он обожал, называя её исключительно ласковыми прозвищами, такими как «кисонька», «мамута миа» и другими нежными обращениями. Отчима он никогда не называет по имени, однако обращается к нему шутливо – «отчимус», а иногда даже «превыше всяких смертных степеннейший отчимус-sapiens». В одном из посланий он почему-то именует его Джейсоном, если расшифровка верна. Но что поражает, так это упоминание в письме 1943 года о желании приехать к ним, в жару, чтобы увидеть европейские улицы Тегерана, ишаков и верблюдов… Стоп. Тегеран-43? Но что его мать с отчимом делали там? Не потому ли они жили в доме рядом с Красной площадью, что отчим имел связи в высоких кругах?
«А погода. Когда я смотрю на неё (теперь это случается редко), она предстаёт грустной, стройной, с накрашенными губами, рыжеволосой… Порой она поразительно красива, порой сразу кажется постаревшей. Иногда она нежна и ласкова, как голубизна осеннего неба, а иногда внезапно становится холодно жестокой. Но всегда, в любом случае, я у её ног. Я люблю её целиком, такой, какая она есть. Я пью яд чёрной тоски из поцелуев холодных губ ветра и бесконечно вспоминаю… Чего только не вспоминаю… Смеёшься? Опять красивые фразы!», — 20 ОКТЯБРЯ 1940 ГОДА.
При содействии историка и философа Семена Экштута, удалось разыскать дочь Ирины Кошелевой. Ольга Евгеньевна Кошелева – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра исторической антропологии Института всеобщей истории РАН. К сожалению, её мать, Ирина Владимировна, ушла из жизни несколько лет назад, но имя Юры Борисова её дочери было прекрасно известно. Она предоставила нам воспоминания Ирины Владимировны, которые помогли пролить свет на многие детали.
Ирина и Юрий вместе посещали школу № 114-т Краснопресненского района столицы, расположенную во дворе возле Московского планетария на Садовой-Кудринской улице. «В 30-е годы она считалась одной из лучших, что стало возможным благодаря усилиям директора, умного и энергичного Федора Федоровича Рощина», — вспоминала Ирина Владимировна. Увлечение литературой и поэзией среди учеников этой школы было во многом заслугой педагога Александра Александровича Померанцева, который ещё будучи юным гимназистом видел состарившуюся Анну Керн. («Но в восьмом классе к нам пришёл другой учитель. Александра Александровича арестовали. Это был 1938 год…», — добавила Ирина.)
Посещение драматического и литературного кружков способствовало сближению многих старшеклассников. Вероятно, этим объясняются и знакомства Юры с теми, кто впоследствии станет известными личностями: это была своего рода «тусовка» молодых, талантливых интеллигентов. «Я убеждена, что Юрий Иванович Борисов, одарённый выдающимся поэтическим талантом и глубоким пониманием поэтического искусства, будучи умным и тонким психологом, если бы не пал в 19 лет, безусловно, стал бы прекрасным, признанным Поэтом. Но этому не суждено было сбыться…», — с горечью отмечала Ирина Кошелева.
Юрий был старше на год: он учился в десятом классе, Ирина – в девятом. «Мы обожали гулять по вечерней Москве. Шли шумной компанией и без умолку разговаривали, перебивая друг друга. Нас интересовало абсолютно всё: новые фильмы, футбол, ситуация в Абиссинии, где тогда шла война. Мы обсуждали и наше будущее, наши планы, делая это серьёзно и обстоятельно…».
Когда Ирина поделилась, что пишет стихи, Юрий стал её первым слушателем и критиком. Ирина проживала в месте, где сегодня находится посольство Польши, и дома её детства уже давно нет. Юра регулярно провожал её домой по вечерам.
Ирина также описала его внешность: «Юра считал себя некрасивым и, кажется, переживал из-за этого. Однако это было не так. Он был высоким, худощавым, немного угловатым, очень подвижным, с лёгкой, словно танцующей походкой. Его лицо было удлинённым, с довольно крупным ртом и пухлыми губами, но с очень обаятельной и приятной улыбкой, слегка приоткрывающей ряд белоснежных зубов. Его карие глаза были необыкновенными и невольно приковывали взгляд. Это были глаза, которые принято называть «бархатными», поскольку они никогда не отражали свет, будучи прикрытыми густыми длинными ресницами. В общении с девушками он проявлял предупредительность и подчёркнутую галантность. Он выделялся среди всех наших ребят каким-то необъяснимым изяществом в манере держаться и говорить. Он был безнадёжно влюблён в девушку из параллельного десятого класса. Это было для него сокровенное, священное чувство, одновременно мучительное и радостное, и лишь в его стихах иногда проскальзывали черты этой всегда серьёзной, строгой девушки с независимой и гордой осанкой. В одном из писем он доверился мне в своих чувствах к ней…».
Что же Юрий писал из армии? Он писал обо всём, за исключением её тягот. Лишь когда эмоции переполняли его, он восклицал: «Чёрт возьми, эти тупоголовые ослы, конечно, могут изрыть землю 305-миллиметровыми снарядами, изуродовать сосны, берёзы и липы минами, истребить миллионы людей ради сомнительного удовольствия ощущать себя арийцами, западными самураями, но ведь русло (реки?) останется таким же извилистым, через двадцать минут её стремительное течение рассеет всю муть от арийской крови, и через сорок лет, если меня не сразит их дурацкая шрапнель, мой внук будет любоваться липами, такими же могучими, как сейчас, когда моему деду семьдесят…». Также он часто иронизировал над тем, что армейская форма была ему мала: он был так высок, что все брюки оказывались ему по колено.
«Помнишь, Лермонтов в «Герое нашего времени» утверждал, что в женщинах и лошадях главное — порода. Я добавлю: в стихах тоже. Смеёшься? Напрасно. Порода в стихах – это та неуловимая особенность, которая придаёт им колорит, и её отсутствие может омрачить даже блестящее произведение, тогда как её наличие способно очаровать в слабом. Говоришь, туманно? От безделья на политподготовке (писать нельзя, спать тоже) я начал размышлять над тем, что же такое порода в стихах. В женщинах я не очень разбираюсь. Пришлось, главным образом, постигать это на коневодстве. Я решил, что «порода» — это просто доминирование нервов над всеми прочими системами человеческого (или лошадиного) организма. Если преобладают не только нервы, но и невроз, то это порода «декаданс». Если же преобладают здоровые нервы – это «классицизм»», — 16 МАЯ 1940 ГОДА.
В воспоминаниях Ирины Владимировны Кошелевой содержится запись: «В 1965 году, к двадцатилетию Победы, в нашей школе открыли музей памяти учащихся, павших на фронтах. Организаторы школьного музея, как ни пытались, не смогли выяснить, где и когда погиб (или пропал без вести) Юра Борисов. Снова «погиб поэт, невольник чести»… Юрий Борисов был замечательным, одарённым, благородным юношей. И крайне прискорбно, что память о нём может уйти в забвение, как это случается со многими другими, возможно, лучшими из людей, которые в силу жизненных обстоятельств не успели реализовать себя или стали неизбежной жертвой во имя чего-то возвышенного и святого: во имя чести, любви, Родины, жизни…».
В той же тетради с коленкоровой обложкой обнаружился официальный документ: ответ на запрос матери Юры, которая долго не имела вестей о сыне. В нём говорилось, что он служил в 229-й стрелковой дивизии, прошёл до Прибалтики… «В бою с немецко-фашистскими захватчиками убит пулей 21 июля 1944 года и похоронен у деревни Скринжи, Латвийская ССР».
Однако старший лейтенант 229-й стрелковой дивизии, политрук, комсорг полкового комсомольского бюро Юрий Борисов вновь заявил о себе. Он коснулся самых глубин души своими стихами и письмами. У Жанны есть единственное желание: передать эту тетрадь, которая не позволила себе кануть в забвение, в руки его родных. Существует предположение, что у него мог быть сводный брат по имени Евгений; возможно, найдутся и другие родственники по этой линии?
Будем надеяться, уважаемые читатели! А вдруг именно среди вас отыщется этот «кто-то»…
Стихи Юрия Борисова
Осень
Строга, как женщина с вуалью, Ты неизменна до конца… В тебе с твоей родной печалью — Черты любимого лица. Отсветы солнечного света На золоте твоих волос, В глазах спокойствие ответа И тишина далеких грез… Чуть тронут гордою улыбкой Красиво вычерченный рот, И голос тих, прозрачно гибкий, И руки холодны, как лед. Идешь ты, медленно ступая, Как сказка детская проста — Ты вся печально золотая В полете желтого листа. Весна кокетничает, Чуть-чуть нежнее вздохи ветра, И солнце ласковей чуть-чуть, Лучом абстрактным геометра Горячую пронзает грудь. А небо в красках акварели, Веселый хруст полозьев нарт, И даже поза старой ели Мне говорит, что скоро март.
Посвящение
(Любви наших матерей и нежности любимых)
Поцелуешь робко на перроне, Выскользнешь застенчиво из рук… Далеко в прокуренном вагоне Он уедет, сын… любимый… друг… Будешь ждать… Такие же, как прежде, Дни пройдут, как прежде день за днем. Нежный май в пурпуровой одежде Загрустит отзывчиво о нем. А потом — чужой, широкоплечий, С пустотой в улыбке странных глаз, Кажется, не он, весенний вечер С улицы войдет в печальный час. «Умер он», — промолвит и, сутулясь, Как под ношей, отвернется прочь. Лбом к стеклу прижмешься. В клетке улиц Будет жить смеющаяся ночь…